Автор: Administrator

08.06.2009 13:29

Мотив благодати Григорий сорока, Исаак Левитан, Павел Джогин, Александр Иванов В русском искусстве есть мотив пространственной тишины, наполненной духовным чувством любви к суще­му, к Творцу прекрасного мира. Кажется, что в таком моти­ве художнику удалось прикоснуться к вечности, к вневре­менной красоте, и душа его исполнилась смирения и тихого восторга. В изображении мира, как и в самом мирочувствовании, нет агрессии, но одна покорность и пре­клонение перед высшей животворной силой, создавшей этот прекрасный мир. Если живут в человеке психичес­кие архетипы, то затаилось в нем также некое природное интуитивное понимание божественной истины, данное не каждому и не во всем. Эта истина - в проявляющемся в веках христианском чувстве смирения. В XIXвеке едино-сущностная завораживающая тишина или томление тиши­ной проявляется у Ивана Айвазовского и особенно у Гри­гория Сороки, у Михаила Клодта, а позже - у Архипа Куинджи и Исаака Левитана. Каждая художническая ин­дивидуальность прикасалась к ней со своей мерой робости, как к источнику, открывающемуся только редкостным талантам. Мирочувствование зависит от времени, но источ­ник вечен и чист, не подвержен влияниям извне. В критических анализах произведений искусства обыч­но рассматриваются неизменная природа и меняющееся отношение к ней художника, то есть материальные очер­тания мира и мирочувствования человека. Но помимо ма­териальной субстанции есть и духовная, и ее тоже касает­ся художник Иными словами, он улавливает духовную субстанцию не в себе, а в мире. В себе же он открывает тон­чайшую реакцию души на обозрение природы. Прикосно­вение к вечности - дело не столь редкое, как может пока­заться. Оно было в Возрождении у Матеньа Пинтуриккьо. Оно было у Пуссена и Лоррена, но мы обратимся к русско­му искусству, где очарование, завороженность тишиной как мировой гармонией проявлялись по-разному но сход­ным образом у художников, относимых то к романтизму то к реализму, то к символизму. Тишина и медлительное течение времени, кажется, пронизывают воздушную среду. Чаще всего - это туманное море с тусклым солнцем. Или угомонившаяся морская стихия, в изнеможении распластанная в свете утреннего или вечернего солнца. Земная материя привязывает сюже­ты Айвазовского к месту действия. Они везде одинаковы - что на Крымском побережье, что в Константинополе на Мраморном море. Их поглощает экзотика цвета. Через цвет туманно-желтых, оранжевых оттенков тишина власт­вует над земным покоем. Мотив молчания, заворожен­ность величием Божественного мира, открывшимся ху­дожнику, не только не редкость, но предмет ожидания осо6ого душевного настроения, когда соизмеримость ху­дожника с природой высекает искру откровения. Особенно выразительно красота откровения видится в произведениях Сороки. Обостренное чувство таинства мира поглотило сознание художника. Он как бы озарен этим таинством и испытывает тихий восторг от открыв шейся ему красоты мира, окрашенного поразительным малиновым цветом угасающего дня. Мотив изумления вы­ражен наиболее полно. Наиболее применимо здесь опре­деление Николая Бердяева: «Бог открывает себя миру. Он открывается... в духе, в духовной высоте человека. Таким образом, происходит как бы взаимное влечение, согласие духовного состояния мира и художника вследст­вие соприродности двух поэтических инструментов: искусства и его творца. Сорока явно открывает некую ис­тину. Она духовна, эмоциональна, облечена в эсте­тическую форму, глубоко поэтична. Художник созерцает внешний мир и свой внутренний, находя им созвучие в произведении искусства. В рассуждениях Бердяева о Бо­гочеловеке много общего с тем, чем можно объяснить та­кое созвучие мыслям у Сороки: «Человек вкоренен в Бога, как Бог вкоренен в человеке». Картины Сороки человеч­ны, задушевны. Художник словно приблизился к эстетиче­ской истине и остановился, изумленный прекрасным. Тема просветления благодатью не нова. Она видна в Яв­лении Христа народу Александра Иванова, а в творчестве Венецианова получила ренессансную чистоту. Образы Ве­нецианова бесхитростны и обладают прозрачностью не­замутненного источника. Тема благодати пролегла через все русское искусство XIX века. Она составила мощный поток, который не способна была поколебать не менее энергичная критическая тенден­ция искусства второй половины XIX века. Присутствующая в картине тайна, некая зачарованность, казалось бы, относятся к романтической образно­сти. Айвазовский и Сорока тяготеют в приведенных работах к романтическому, идиллическому мировос­приятию, что не одно и то же, но достаточно близко. Стилистика произведений художников также сближена. Главным образом это форсированный цвет, придающий изображению оттенок необычности, неординарности. Это какой-то особый настой воздуха, как у Айвазовского, или кажущееся его отсутствие в произведе­ниях Сороки. Принадлежность мотива зачарованности к романтиз­му опровергается, как только мы коснемся реалистичес­ких произведений второй половины XIX века. К примеру, в работе Михаила Клодта  На пашне и других можно уви­деть такую же, как у Сороки, чистоту горизонта, звеня­щую предвечернюю тишину, далеко разносящую люд­ские голоса, будто остановилось время и началось общение с Богом, как в Анжелюсе Милле. Есть какое-то пре­вышение чувств в этом торжественном спокойствии природы. Двум разным художественным направлениям - ре­ализму и романтизму - не чуждо соприкосновение. И тогда, подобно двум акварельным краскам, проложен­ным по мокрой бумаге, они взаимопроникают друг в дру­га. Для мотива благодати не важны художественные прин­ципы. Кажется, он размывает их границы и выступает самостоятельной живописной силой, способной подчи­нить своей воле любую художественную систему. В 1860-1870 годы было создано немало произведений, давно забытых или еще вспоминаемых, в которых молча­ние явилось лейтмотивом образного решения картины. Это работы Валериана Каменева, Владимира Орловского, Александра Гине, Павла Джогина и других. В них проявляется особое качество мотива, понимаемо­го не как сюжет, а в виде эмоционально-сущностного со­стояния, прорывающего пелену обыденности. Говоря обо всех мотивациях загадочного состояния мира и человеческой души в разновременных произве­дениях русских художников, мы снова подходим к вопро­су о понятии мотива. Понимание его как эмоциональной интерпретации сюжета оказывается недостаточным. В при­веденных случаях правомочен другой вариант. Он более устойчив, чем прежний, ибо исходит не столько от эмоци­онального состояния художника, сколько от мирочувство­вания, от некоей таинственной заданности мироздания, на­ходящей адекватный отзвук в душе художника. Здесь нет никакой личной интерпретации. Здесь переосмысле­ние понятия мирового духа в духовную энергию живо­писного произведения. Если говорить о некоем таинствен­ном духовном волнении как о предмете воплощения, тоэто состояние можно с большим основанием отнести к моти­ву, хотя условность любой классификации не позволяет с годностью принимать какое-либо определение. Следующая статья  Читать другие статьи о пейзаже.

Обновлено 24.06.2009 02:06